Донской временник  
ДОНСКОЙ ВРЕМЕННИК (альманах)
 
АРХИВ КРАЕВЕДА
 
ПАМЯТНЫЕ ДАТЫ
 

 
 
Севский В. В подполье: (из последних скитаний) // Собирая лепестки истории : сборник материалов к 100-летию еженедельника “Донская волна”. Ч. 1. Редактор и его команда / Донская государственная публичная библиотека ; сост. Н. Н. Зайцева. Ростов-на-Дону, 2018 – . URL: http://donvrem.dspl.ru/archPeriodikaArtText.aspx?pid=12&id=1518

В подполье (из последних скитаний)

Виктор СЕВСКИЙ

Приходится вспоминать старую фразу Марка Твена: «Слухи о моей смерти сильно преувеличены».

Меня хотели расстрелять, хотели растерзать, но судьба сохранила меня, чтобы я видел позор на улицах столицы моего народа – Новочеркасска. И я видел позор, какой трудно было представить в городе старых казачьих знамен и бунчуков… В родном городе, где под старый вечевой колокол проснулась и моя мечта о казачьей были, я бродил, скрываясь от злых пришельцев, навязавших свою волю седому Дону.

В понедельник, 12 февраля, туманным вечером в город пришли казаки Голубова – мятежные казачьи сотни… Оркестр гремел ликующий марш, люди в неведомых чуйках, бабы в мохнатых платках запрудили главные улицы и радостно кричали: «Ура! Освободитель».

Казаки подтягивали поводья лошадей и гарцевали под высокими тополями Платовского проспекта.

А в здании судебной палаты Голубов разгонял войсковой круг и срывал погоныс плеч атамана Назарова и председателя круга Волошинова. Их вывели на улицу и серая толпа восторженно кричала: «Атамана поймали, растерзать его!»

Оркестр играл тот же ликующий марш и последнего атамана вольного казачества, и последнего председателя вольного круга увели на гауптвахту. Толпа улюлюкала и вопила, как будто из зала суда вывели вора.

У сквера, где гордый Платов держит национальный флаг и булаву, пиликала гармоника, пьяненький солдат плясал, лихо отбивая каблуками и высоко выбрасывая руки-плети.

- Где это ты, болезный, набрался?

- На поминках у Каледина, - отвечал солдат.

Толпа раскатисто смеялась. Хохот сливался с бумом барабанов, оркестра, ревом труб и «ура!», не умиравшим под высокими тополями, кивавшими укоризненно седоватыми шапками.

Угасал вечер, ползла туманная ночь… Толпа не покидала улиц. Гармоника пиликала долго-долго.

Во дворце Каледина пылали огнями все окна… Голубов занял дворец.

У дворца я впервые слышал свой смертный приговор. Толпа приговаривала к смерти редактора «Вольного Дона» - меня. Баба в кацавейке истошно кричала:

- Он писал большевики-звери, а где же эти звери? Мы их не видели что-то. За язык бы его проклятого повесить!

Толпа деловито с озлобленными лицами обсуждала казнь для меня, каждый предлагал свой план.

- Затоптать бы его.

Я стоял здесь же в толпе, стиснутый со всех сторон, озлобленными людьми, жаждавшими крови. Стоило одному узнать меня, и толпа растерзала бы меня. Было страшно, но в то же время хотелось выслушать «глас народа» до конца, хотелось дождаться хоть одного слова в защиту. Но не было такого слова: все хотели крови.

- Товарищи, редактор здесь, держите его, - крикнул кто-то.

Дальше на площади оставаться было нельзя, и я ушел.

На следующий день в город пришли матросы Мокроусова.

В городе проснулся многоликий предатель: матросов водили из дома в дом и выдавали: дети продавали за двугривенный полковников, старушка просила за трех офицеров – пятнадцать рублей – по пятерке за душу.

Сами матросы – янычары революции говорили: «Столько предателей мы никогда не видели».

Тринадцатого ночью матросы пришли в «Европейскую» гостиницу, откуда я только накануне ушел, и потребовали выдать им редактора «Вольного Дона», они знали не только мой псевдоним, но и мою фамилию.

- Нам его только до стенки довести, у нас разговоры короткие…

Начались мои скитания по родному городу. По улицам – из дома в дом идут обыски: в доме сидеть нельзя. Поздней ночью приятель-художник остриг мне голову, снабдил папахой, другой приятель – курткой и я отправился скитаться по городу.

Стриженая голова, небритая физиономия, куртка и папаха.

Кажется, в таком виде гулял один из «огарков» Скитальца и о нем писатель сказал:

- Шапка интендантская, морда арестантская, подпоясан полотенцем и гармония в руках…

Ранним утром по пустынной площади около собора, которую стережет отлитый из бронзы Ермак – покоритель Сибири, пустынно. Мелькнет в тумане одинокий прохожий и снова пусто.

Я крадусь под стеной собора. Вдруг из-за поворота матросы. Один всматривается в меня и громко говорит соседу:

- Подозрительная личность. Не выведешь их проклятых. Ну, да, ничего – выловим.

На другой улице каким-то двум милым барышням почудился во мне переодетый поручик и они преследуют меня квартала два-три криками:

- Поручик, поручик.

Едва избавился от этих барышень, попадается старый казак. Он долго глядит на меня, а затем вскрикивает не то радостно, не то изумленно:

- Текинец!

Нужно ли говорить, как меня обрадовало восклицание казака, если красногвардейцы запрудили все улицы, а матросы разряжали револьверы и винтовки чуть ли не в каждом доме.

Наконец, я у тихой пристани, - на окраине города в милой семье встретившей гостеприимно, малознакомого человека, обрекшей себя ради меня на все опасности.

Но и здесь появляется красная гвардия. Низкорослый солдатик с курносым лицом приходит к заключению, что я – офицер.

- Уж не в обиду будь вам сказано, товарищ, похожи вы на офицера.

Но мой хозяин заверяет, что я – по писчебумажному делу…

Солдатик долго ищет в коробочке для булавок на туалетном столике у хозяйки револьвер и винтовку, а затем просит дать ему «на извозчика» сперва 10 рублей, а затем мирится на половине.

- Далеко уж больно вы живете.

Это последняя беседа с представителем красной гвардии.

Через день или два мне передают, что Подтелков утвердил список «84 калединцев», подлежащих уничтожению и что в этот список включен и я.

Тянутся долгие дни, в которых каждая минута – на волосок от смерти. На улицах по ковру из подсолнечной шелухи гуляют «победители». Вот важно шествует молодой парень, на шее  у которого висит пара полковничьих эполет, а на руке вместо браслета десяток шпор на веревочке.

Обыватели жмутся к заборам и шепчут:

- Тише, главковерх пошел.

В мужскую гимназию является юноша, хронический второгодник, и заявляет, что ныне он начальник отряда красной гвардии.

Важно и снисходительно сует руку старику-надзирателю и, покровительственно похлопав его по плечу, говорит:

- А вы все на том же посту, старый ветеринар.

А Подтелков в атаманском дворце гордо заявляет:

- Я от природы стратег.

Стратеги, комиссары, главковерхи, «ветеринары». Во дворцах, гостиницах, в особняках.

А в подполье чуть ли не весь город.

Из журналистов «на воле» гуляет один Николай Литвин, оставшийся в Европейской гостинице, где артисты снабдили его «актерским» документами. Он не только гуляет, но и осложняет движение «советского» механизма: жалуется трезвым матросам на пьяных, кого-то арестовывает, совращает с «пути истинного» начальника штаба командующего революционными войсками Смирнова, и тот его информирует о готовящихся событиях.

Но и этого мало. Литвин пишет стихотворение для «Новочеркасских известий».

Трогательное стихотворение к празднику годовщины революции, подписыват его псевдонимом «Ольга Голубова» и отправляет в редакцию.

На следующий день весь город нарасхват берет «Известия», которые уже перестали брать для продажи газетчики.

- Читали «Известия»? Там Подтелкова подлецом назвали.

- Литвин угостил «Известия» акростихом: Подтелков – подлец.

На окраине города, на тихой улице в маленьком домике обсуждали этот акростих.

Была в стихах Литвина строка:

- Есть надежда на гибель Ваала.

Поставили иностранное имя и задумались.

Не снабдить ли примечанием для несведущих большевиков:

- Ваал, германский генерал, командующий левой группой на восточном фронте.

Но пощадили большевиков и Литвин отослал стихи без примечания. А припиши примечание – тиснули бы с примечанием. Величали же «Известия» чешского профессора Массарика германским генералом.

***

Жуткий месяц – февраль в Новочеркасске.

Каждый день приносит вести о новых расстрелах. Для всех и я умер.

Признаюсь, в первый раз в жизни тяжело читать некрологи, посвященные себе.

Низко кланяюсь А. В. Амфитеатрову и многим другим за нежные строки некрологов, но, читая их, вспоминаются те бравые матросы, которые облюбовали для меня место около стенки.

Кто матросов не видел – тот в Бога не веровал, - может сказать теперь всякий.

В Новочеркасске они особенно были люты. Ведь сам Троцкий, провожая их в поход на Каледина, сказал:

- Парижские коммунары погибли, сохранив Версаль. Мы не повторим их ошибок и свой Версаль – Новочеркасск сметем до основания.

И сметали… И плавали матросы дальнего плавания в лужах крови.

В подполье: (из последних скитаний) / Виктор Севский // Приазовский край. Ростов-на-Дону, 1918. 4 (17) мая. С. 2.





 
 
 
© 2010 - 2018 ГБУК РО "Донская государственная публичная библиотека"
Все материалы данного сайта являются объектами авторского права (в том числе дизайн).
Запрещается копирование, распространение (в том числе путём копирования на другие
сайты и ресурсы в Интернете) или любое иное использование информации и объектов
без предварительного согласия правообладателя.
Тел.: (863) 264-93-69 Email: dspl-online@dspl.ru

Сайт создан при финансовой поддержке Фонда имени Д. С. Лихачёва www.lfond.spb.ru Создание сайта: Линукс-центр "Прометей"